Ох, и ночка тогда стояла над Заречьем… Не ночка — навождение какое-то. Ветер с реки Лыбеди дул порывами, рвал последнюю листву со старого дуба у колодца, и гудел в печной трубе так, будто сама земля стонала. Я уж собиралась гасить керосиновую лампу и ложиться — шутка ли, в мои-то годы за полночь засиживаться, — как вдруг стук. Не в дверь даже, а в ставню. Торопливый, сбивчивый, будто птица крылом бьется о стекло, потеряв дорогу в темноте.
Сердце у меня, старое, ученое, сразу нехорошо екнуло. За полвека в лекарках да травницах привыкла я к ночным визитам. Приходят с коликами, с огневицей у ребятишек, с предсмертной исповедью старики. Но этот стук был иным. В нем слышался не телесный недуг, а смятение духа, такое глубокое, что воздух вокруг звенел.
Накинула я на плечи оренбургский платок — подарок покойного мужа моего, Петра Лукича, царствие ему небесное, — и пошла в сени. Засов отодвинула с трудом, дерево разбухло от сырости.
На пороге, в луже дрожащего света, стояла Марьяна. Жена лесничего нашего, Василя. Но какая жена! Я ее не сразу признала. Всегда-то Марьяна была баба статная, кровь с молоком, с тяжелой русой косой в руку толщиной и голосом зычным, как иерихонская труба — бывало, на всю округу ее слышно, когда она мужа с обхода кличет. А тут стоит — тень тенью. Лицо белое, губы синие, а в глазах, широко распахнутых, не испуг даже, а пустота ледяная, бездонная.
— Марьянушка? Матерь Божья! Да на тебе лица нет! Проходи скорее, продрогла вся.
Она шагнула через порог, и я заметила, что сапоги у нее босые, заляпанные глиной, а в руке зажат смятый платок. Не кашемировый, как она любила, а старый, мужнин, которым Василь ружье протирал.
Я прижала подарки к груди и вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Редко плачу на старости лет, а тут проняло.
— Живите с миром, родные, — только и смогла вымолвить я. — И пусть в вашем доме никогда больше не пахнет чужим холодом.
Они ушли, а я осталась на крыльце. Солнце пригревало по-весеннему, хотя до тепла было еще далеко. Ветер с Лыбеди принес запах талой воды и прелых листьев. Я смотрела на опустевшую улицу и думала о том, как причудливо тасуется колода человеческих судеб. Иногда, чтобы вернуть свое счастье, нужно просто не побояться уйти из дома в бурю, в ночь, в неизвестность. И постучаться в нужную дверь.
Вечером я открыла шкатулку. Внутри она пахла старым деревом и воском. Я положила туда пучок сушеной душицы, горсть зверобоя и маленький образок Георгия Победоносца — на всякий случай, от нечистой силы. И поставила ее на видное место, рядом с часами. Чтобы помнить: настоящая жизнь всегда пробивается сквозь самый страшный мрак. Главное — вовремя разглядеть свет в чьих-то глазах.
