Осенняя слякоть хлюпала под тяжелыми, насквозь промокшими сапогами, липла к подолу тяжелым, холодным тестом, словно сама земля пыталась удержать беглянку, не пустить, затянуть обратно в трясину привычного отчаяния. Елена бежала, спотыкаясь о корни и кочки, хватая ртом воздух, который врывался в грудь колючим, ледяным ножом, и казалось, что каждое дыхание отзывается в висках глухой, пульсирующей болью.
Серый свет наступающего утра никак не мог пробиться сквозь низкие, тяжелые тучи, нависшие над землей, будто свинцовая крышка гробá. День не наступал — он просто медленно серел, наливаясь безнадежностью, чтобы к вечеру снова почернеть, сомкнуться вокруг нее непроглядной тьмой. Ветер выл в голых ветвях берез, срывал последние, пожухлые листья и швырял их в лицо, словно предостережение.
Свою избу она покинула затемно, когда Игнат, накачавшись самогоном до бесчувствия, завалился на лавку и захрапел, раздирая горло диким, звериным храпом, от которого, казалось, сотрясались стены. Она не думала, не выбирала дорогу — ноги сами вынесли на знакомый тракт, к отчему дому, туда, где когда-то, в другой, невероятно далекой жизни, она была счастлива. Только там, за крепкими, дубовыми воротами, теплилась в ней последняя, скупая искра надежды — маленький огонек, который она берегла сквозь все унижения и побои, как свечу на ветру.
Захар встретил её на крыльце. Широкий, кряжистый, вросший в эту землю всеми своими корнями, он стоял, расставив ноги, и руки его, тяжелые, мозолистые, висели вдоль тела, словно плети. Из-под густых, кустистых бровей глаза смотрели тяжело, как жернова, перемалывающие зерно, и в этом взгляде не было ни удивления, ни участия — только глухая, непрошибаемая стена. Завидев дочь, он не шелохнулся, не подал голоса, только рука сама собой потянулась к кнуту, висевшему на гвозде у двери — привычка, выработанная годами единоличной власти над всем, что находилось в пределах его ограды.
— Батюшка! — Елена рухнула в грязь у его ног, даже не чувствуя холода, не замечая, как промозглая жижа заливается в сапоги, как ветер пронизывает насквозь ветхую шаль. Руки её, исколотые иглой, обваренные щелоком, в кровь сбитые о жесткое корье, вцепились в голенища его сапог, и она чувствовала сквозь кожу тепло его тела — живое, родное, такое близкое и одновременно недостижимое. — Батюшка, родимый, не гони! Ради Христа, не гони!
Она задрала голову, и свет падающего утра осветил её лицо — ещё молодое, но уже увядшее, с глубокими тенями под глазами, с ранними морщинами у рта. Лицо её было залито слезами вперемешку с дождевой водой, и нельзя было разобрать, где кончается небесная влага и начинается человеческое горе. Под левым глазом наливался лиловым свежий синяк, на скуле запеклась ссадина, губы треснули от постоянного напряжения, волосы выбились из-под платка и повисли грязными, слипшимися прядями, делая её похожей на чучело, на огородное пугало.
Утром Елена встала рано, как всегда. Разожгла печь, поставила тесто для хлеба, разбудила детей. Матвей уже возился во дворе, Захар и дед Пахом пили чай на крыльце.
— Мама, а сегодня что будем делать? — спросил Коля, натягивая рубаху.
— Сегодня, сынок, жить будем, — ответила Елена, улыбаясь. — Просто жить.
И это было самым большим счастьем. Просто жить. И любить.
