Мой муж из зоны вернулся раньше срока, застал нас с практикантом в постели — и вместо того, чтобы убить, велел мне
Сентябрь в урочище Мшары выдался неспешным, словно его кто-то варил на медленном огне — тягучем, терпком, с дымком от первых костров. По утрам с болотистой низины, где речка Черёмуха петляла среди кочек и старого ольшаника, поднимались туманы — не те, что в городе, тощие и рваные, а густые, парные, в которых голос тонул на расстоянии вытянутой руки. Двадцатидвухлетний Матвей Трофимов, студент-лесомелиоратор из Воронежской сельхозакадемии, вышел из покосившегося автобуса на полустанке с названием «Станок-2» и с наслаждением вдохнул воздух. Пахло прелым листом, грибами и тем неуловимым предзимним покоем, от которого у городских щемит за грудиной.
Автобус, дребезжащий и прокопченный, уполз дальше, по дороге в никуда. Матвей остался один. За плечами — рюкзак с учебниками да три смены белья. В руках — направление на практику в местный лесхоз. В кармане — выцветшая бумажка с адресом: деревня Студёные Ключи, дом двадцать семь, Забелина Дарья Петровна.
— Баба одинокая, — инструктировал его завкафедрой Семён Борисович в своём прокуренном кабинете. — Мужик её, Забелин, по уголовной статье уехал. Срок мотает. Ты ей сто рублей в месяц — она тебе жильё и стол. Не скандальная, говорят, тихая. Только вот… — Он замялся, почесал переносицу. — Ты с ней помягче, Трофимов. Человек она всё же.
Матвей тогда не понял, что значит «помягче». Кивнул, взял бумажки и отправился на вокзал. А теперь стоял у бетонного столба с надписью «Станок-2» и чувствовал, как отвыкшие от бездорожья городские ноги впиваются в землю. Он не знал, в какую сторону идти. Спросить было не у кого — ни души.
— Эй, студент! — окликнули его сзади.
Матвей обернулся. Из тумана выплыла телега, запряженная низкорослой лошадёнкой. В телеге сидел старик с бородой, в ватнике и кирзовых сапогах, какие в Москве и Воронеже не носят лет двадцать.
— До Ключей подброшу, — сказал старик, сплюнув сквозь зубы. — Ты ж к Забелиной, поди? Неча тут гадать. Садись.
— С чего вы взяли, что к Забелиной? — удивился Матвей, забираясь на телегу.
— А больше не к кому. В нашей деревне практикантов только к ней и направляют. Третьим будешь. Двое прошлых, говорят, долго не выдержали. Сбежали через месяц.
— Почему?
Старик покосился, но ничего не ответил. Только лошадь хлестнул вожжами. Телега заскрипела, заколыхалась на ухабах, и вскоре туман начал редеть, показывая поля. Картофельные поля — бесконечные, с увядшей ботвой. Дальше — лен, вымоченный на волокно. Ещё дальше — лес, красно-золотой, как парчовая риза.
— Красотища, — сказал Матвей.
— Красота — она при сытости, — буркнул старик. — А без мужиков в деревне — одна тоска.
Дом у Забелиной оказался крепкий, но запущенный. Два этажа — верхний, видимо, жилой, и нижний, каменный, для скотины. Но скотины не было. Калитка, покрашенная когда-то зелёной краской, теперь облупилась, и дерево проглядывало наружу, серое, с трещинами. Крыльцо скособочилось — одна ступенька совсем сгнила. А над дверью — резное солнышко с лучами, единственное, что напоминало о прежней, счастливой жизни.
Матвей постучал. Дверь открыли не сразу. Он уже хотел постучать второй раз, когда щёлкнул засов, и на пороге появилась женщина.
Дарья Петровна — так он её сразу назвал про себя — выглядела не на свои, как он потом узнал, тридцать семь. В ней было что-то от крепкого, перестоявшегося вина: глубокая, негромкая сила, которая пряталась под слоем усталости. Волосы русые, с обильной сединой на висках, стянуты в пучок на затылке. Лицо — с крупными чертами, красивое в той особой, деревенской породе, которую не встретишь в фитнес-клубах. И глаза — светло-серые, почти прозрачные, с каким-то рыбьим, немигающим вниманием.
— Здравствуйте, — сказал Матвей. — Я из академии. Трофимов. Мне к вам.
— Знаю, — ответила она низким, грудным голосом. — Проходи. Чай будешь?
Она не улыбнулась. Но и не нахмурилась. Просто пропустила его внутрь, и Матвей перешагнул порог, который всё ещё помнил шаги чужого, ушедшего на зону человека.
Внутри дом пах печью, сушёными травами и ещё чем-то — горьковатым, неуловимым, словно здесь запеклась давняя боль. На стенах висели половики, на подоконниках — герань. В красном углу — икона, старая, с тусклым окладом. Но внимание Матвея привлекла фотография в деревянной рамке: молодой парень в форме, наверное, армия или охрана, и девчонка-хохотушка с косой — сама Дарья, только другая, с искрами в глазах, которых сейчас не было и в помине.
— Сын? — спросил он, кивнув на снимок.
— Муж, — ответила Дарья, не оборачиваясь. — Фёдор.
— Он скоро вернётся?
Она поставила на стол кружку с мятным чаем. Кружка была железная, помятая, с отбитой эмалью.
— Через год. Если не добавят.
— А за что он, если не секрет?
Дарья помолчала так долго, что Матвей уже пожалел о вопросе. Потом села напротив, положила руки на стол — тяжёлые, рабочие руки, со сбитыми ногтями.
— Защитил меня, — сказала она глухо. — Директор лесхоза, Панкратов, он тогда… приставал. Я на склад ходила, инструмент получать. Фёдор узнал, пошёл к нему. Слово за слово. Панкратов первый ударил. А Фёдор — мужик сильный, не в себе был. Один удар. Прямо в висок. Панкратов упал, головой об угол стеллажа. Всё.
