⚡️ Они думали, что им всё сойдёт с рук. Трое «неприкасаемых» растоптали жизнь его внука. Вот только они не знали главного правила: старый разведчик не уходит на покой, пока враг дышит. Дед вернулся. За каждым
Ранняя зима 1951 года обрушилась на южное побережье Крыма непривычно суровыми штормами. Море у Феодосийского залива не штормило, а бесновалось, швыряя на обледенелые камни тучи солёной ледяной крошки. В воздухе, пропитанном запахом гниющих водорослей и горькой полыни с выжженных холмов, витал не покой, а напряжение. Страна, надорванная войной, всё ещё штопала своё израненное тело, но здесь, на отшибе империи, жизнь, казалось, замерла в ожидании. Слишком многое здесь решалось не в кабинетах с портретами вождей, а шёпотом, в портовых кабаках и на тёмных улочках Старого города, где ещё помнили гул немецких бомбардировок.
Именно в такую ночь, когда ветер сбивал с ног даже бывалых докеров, к воротам санатория «Весна», где долечивали самых тяжелых «спинальников» и безногих инвалидов, подошёл мужчина. На вид ему было далеко за пятьдесят. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, словно пересохшая степь, выдавало в нём человека, прошедшего больше, чем отпущено на одну жизнь. Одет он был в добротный матросский бушлат, на плечах которого осел влажный снег, а на голове красовалась выцветшая флотская шапка-ушанка без кокарды. Звали его Валентин Дмитриевич Седов. В прошлом — боцман диверсионного отряда Черноморского флота, а ныне — инвалид второй группы, списанный на берег по чистой неспособности ходить без трости. Позвоночник, перебитый осколком авиабомбы при обороне Севастополя, ныл нестерпимо, превращая каждое движение в пытку.
Седов приехал не отдыхать. Он приехал за правдой, которая скрывалась за этими белыми колоннами. Год назад, когда он ещё валялся в гипсе в госпитале в Ростове, единственная оставшаяся у него кровинка, внук Тёма, попал в беду. Артёмка был славным мальчишкой семнадцати лет, мечтал о море, занимался в портовом клубе юных моряков. Красивый, чернобровый, с вечно обветренными губами и задорным смехом. Парня приметили местные «чистильщики» — банда, свившая гнездо прямо в портовой администрации. Их верховодил некто Спартак Серафимович Глотов, глава отдела по борьбе с хищениями в порту, человек с внешностью библейского пророка и душой трактирной крысы. Его окружали подручные: начальник портовой стражи, отставной старшина Угрюмов по кличке «Лом», тупой и безжалостный кулак системы, и хитрый крючкотвор, секретарь партийной ячейки складов Иноземцев, умевший любой расстрельный приговор оформить как геройскую гибель на трудовом посту.
Артёмка, чинивший парусный баркас в ангаре, случайно увидел, как в ночи под охраной грузят неучтённый груз. Стратегическое зерно, отправляемое за рубеж. Глотов не мог допустить свидетеля. Парня подставили. Иноземцев сфабриковал донос о вредительстве, а Угрюмов-Лом лично ловил «диверсанта». Артёма схватили прямо на волнорезе. В перестрелке, которую сами же и инсценировали, юноше прострелили горло. Он выжил, но связки были уничтожены. Он навсегда потерял голос, став немым свидетелем. А чтобы он не трепал нервы даже жестами, его упекли в закрытую психиатрическую лечебницу при этом самом санатории «Весна», оформив как буйного помешанного, якобы покушавшегося на государственную собственность.
Через три дня после странной смерти начальника стражи порт гудел. Глотов, Спартак Серафимович, чья лощёная физиономия всегда выражала лишь скуку и презрение, впервые проявил беспокойство. Он созвал совещание в своём кабинете, обставленном трофейной мебелью из красного дерева. Напротив него сидел секретарь Иноземцев — сухой, как моль, субъект в круглых роговых очках, с вечно испачканными чернилами пальцами.
— Это не случайность, Клим Алексеич, — процедил Глотов, барабаня перстнями по лакированной столешнице. — За Ломом, конечно, плакать некому, тупая он был скотина, но это звонок. Кому-то мы перешли дорогу. Может, конкуренты из Керчи?
— Какие там конкуренты, Спартак Серафимыч, — промямлил Иноземцев, нервно поправляя очки. — Все под нами ходят. Я полагаю, нужно поднять архивы по делу того немого мальчишки, Седова Артёма. Может, родственнички объявились? Я проверю. Если кто из фронтовиков подал жалобу, мы её быстренько аннулируем по невменяемости.
— Не просто аннулируй, — Глотов хищно прищурился. — Если появится дед-инвалид, дай мне знать. Мы его сами встретим и упрячем в ту же палату к внуку. Будут вместе цветочки нюхать.
